Книги в Ивановских магазинах Иваново-книга

 

Расширенный поиск

Ивановская Афиша
 
Ивановская Афиша. Раздел "Музеи. Выставки"

Автор: фамилия, имя, отчество:
Жуков Максим Александрович
Название произведения:
Лауреатская подборка стихов

    Баллада

    Когда с откляченной губой, черней, чем уголь и сурьма,
    С москвичкой стройной, молодой заходит негр в синема
    И покупает ей попкорн, и нежно за руку берет,
    Я, как сторонник строгих норм, не одобряю… это вот.

    И грусть, похожая на боль, моих касается основ,
    И словно паспортный контроль (обогащающий ментов) –
    Меня, МЕНЯ!!! В моем дому – тоска берет за удила,
    Чтоб я в дверях спросил жену: «Ты паспорт, милая, взяла»?

    Да, русский корень наш ослаб; когда по улицам брожу,
    Я вижу тут и там – хиджаб, лет через десять паранджу
    На фоне древнего Кремля, у дорогих великих стен,
    Скорей всего, увижу я. И разрыдаюсь… как нацмен.

    Нас были тьмы. Осталась – тьма. В которой мы – уже не мы…
    Мне хочется сойти с ума, когда домой из синемы
    Шагает черный силуэт, москвичку под руку ведя;
    Как говорил один поэт: «Такая вышла з а п и н д я,

    что запятой не заменить!» И сокращая текст на треть:
    ……………………………………………………………
    Москвичку хочется убить! А негра взять да пожалеть.

    Как он намучается с ней; какого лиха хватит и
    В горниле расовых страстей, бесплодных споров посреди,
    Среди скинхедов и опричь; средь понуканий бесперечь;
    Он будет жить, как черный сыч; и слушать нашу злую речь.

    К чему? Зачем? Какой ценой – преодоленного дерьма?
    Мой негр с беременной женой, белей, чем русская зима,
    Поставив накануне штамп в цветастом паспорте своем,
    Поймет, что значит слово «вамп», но будет поздно, и потом

    Дожив до старческих седин, осилив тысячи проблем,
    Не осознав первопричин, он ласты склеит, прежде чем –
    Не фунт изюму в нифелях, – как на духу, как по канве,
    Напишет правнук на полях: «Я помню чудное мгнове…»

    Курортный роман(с)

    Прощается с девочкой мальчик, она, если любит – поймёт.
    Играя огнями, вокзальчик отправки курьерского ждёт.
    Чем ветер из Турции круче, тем толще у берега лёд.
    Кольцо соломоново учит, что всё это – тоже пройдёт.

    Но евпаторийский, не свитский, под вечнозеленой звездой
    Мерцает залив Каламитский холодной и темной водой.
    И чтобы сродниться с эпохой, твержу, как в бреду, как во сне:
    Мне по хую, по хую, похуй! И всё же, не по хую мне...

    Не ведая как, по-каковски я здесь говорю вкось и вкривь,
    Но мне отпускает в киоске похожая на Суламифь
    Скучающая продавщица – помятый стаканчик, вино...
    И что ещё может случиться, когда всё случилось давно?..

    Вполне предсказуем финальчик, и вряд ли назад прилетит
    Простившийся с девочкой мальчик. Она никогда не простит –
    Пойдёт целоваться "со всяким", вокзал обходя стороной,
    На пирс, где заржавленный бакен качает в волнах головой.

    Где яхта с огнем на бушприте встречает гостей под шансон.
    Над городом тёмным – смотрите! – наполнилось небо свинцом.
    И волны блестят нержавейкой, когда забегают под лед,
    И чайка печальной еврейкой по кромке прибоя бредёт.

    И весь в угасающих бликах, как некогда Русью Мамай,
    Идёт, спотыкаясь на стыках, татаро-монгольский трамвай.
    Он в сварочных швах многолетних и в краске, облезшей на треть.
    Он в парк убывает, последний... И мне на него не успеть.

    И путь рассчитав до минуты, составив решительный план,
    По самое некуда вдутый, домой семенит наркоман;
    В значении равновеликом мы схожи, как выдох и вдох:
    Я, в сеть выходящий под ником и жаждущий смены эпох (!),

    И он – переполненный мукой и болью, испытанной им, –
    Как я притворяется сукой, но выбрал другой псевдоним.
    И всё это: девочка, мальчик и я с наркоманом во тьме,
    И пирс, и заснувший вокзальчик, и всё, что не по хую мне, –

    Скользя как по лезвию бритвы и перемещаясь впотьмах,
    Как минимум –стоит молитвы, с которою мы на устах
    Тревожим порой Богоматерь под утро, когда синева
    Над морем, как грязная скатерть, и в воздухе вязнут слова.

    Пусть видит прибрежную сизость и морось на грешном лице.
    И пусть это будет – как низость! Как страшная низость – в конце.

    ***

    Ряды кариатид меж столиками в зале,
    Где сцена, микрофон и рампа без огней;
    Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали,
    И подпевал тапер всё глуше, всё пьяней.

    Ты пела до зари, как канарейка в клетке
    (Надеюсь, этот штамп читатели простят).
    Бухали калдыри, визжали профурсетки,
    И за двойным окном луной был полон сад.

    Пока не пробил час, – в объедках рататуя
    Танцующий в дыму ламбаду и фокстрот,
    Излишне горячась, толкаясь и быкуя, –
    Догуливал своё уралвагонзавод.

    Сама себе закон, в слезах изнемогая,
    Ты пела о любви – всё тише, всё слабей.
    Гремя под потолком и жалости не зная,
    Мне голос был – он звал: «Забудь ее, забей!

    Не будучи знаком ни шапочно, ни близко,
    Ты думал, будет с ней и просто, и легко?»
    Я отвечал кивком. «В притонах Сан-Франциско»
    Наигрывал тапер, как полный ебанько.

    Тарам-тарам-тарам – в пылу цыганских арий
    Поклонники её – соперники мои…
    В саду был ресторан, за садом дельфинарий,
    За ними порт и рейд, на рейде корабли.

    И дела нет важней, чем выйти на поклоны;
    Нет счастья, нет измен – есть только вечный драйв,
    Есть рампа без огней и дама у колонны:
    По виду (и вообще) – типичная sex-wife.

    Под солнцем и луной не изменяя градус,
    Не требуя любви и верности взамен,
    Мелодией одной звучат печаль и радость…
    Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен.

    Море

    Хочется плюнуть в море.
    В то, что меня ласкало.
    Не потому, что горе
    Скулы свело, как скалы.
    А потому, что рифма –
    Кум королю и принцу.
    Если грести активно,
    Можно подплыть к эсминцу
    Или к подводной лодке,
    Если они на рейде.
    Можно сказать красотке:
    «Поговорим о Фрейде?» –
    Если она на пляже
    Ляжет к тебе поближе.
    Море без шторма гаже
    Лужи навозной жижи.

    Шторм – это шелест пены,
    Пробки, щепа, окурки,
    В волнах плывут сирены,
    Лезут в прибой придурки.
    Мысли в мозгу нечётки,
    Солнце стоит в зените,
    Даже бутылку водки
    В море не охладите.

    Кожа в кавернах линьки.
    На телеграфной феньке
    По телеграммной синьке:
    «Мамочка,
    Вышли
    Деньги».

    Между пивной направо
    И шашлыком налево
    Можно засечь сопрано
    Глупого перепева
    Или эстрадной дивы,
    Или же местной... леди,
    Словно и впереди вы
    Слышите то, что сзади.

    Роясь в душевном соре,
    Словно в давнишних сплетнях,
    Даже когда не в ссоре
    С той, что не из последних,
    Сам за себя в ответе
    Перед людьми и богом,
    Думаешь о билете,
    Поезде, и о многом,
    Связанном в мыслях с домом, –
    Как о постельном чистом.
    В горле не горе комом –
    Волны встают со свистом.

    Море. Простор прибоя.
    В небе сиротство тучки.
    Нас здесь с тобою двое.
    Мне здесь с тобой не лучше.

    Марине

    Напечатай меня еще раз в этом странном журнале,
    Напиши обо мне, что отыщет дорогу талант.
    Проходя сквозь меня по неведомой диагонали,
    Эти строки замрут на свету электрических ламп.

    Ничего-то в ней нет, в зарыдавшей от скорби Психее,
    И какая там скорбь, если нет для печали угла
    В той обширной душе, что когда-то была посвежее,
    Помоложе, бодрей и, должно быть, богаче была.

    Напиши пару фраз о моём неудавшемся жесте,
    О моей неудавшейся паре ритмических па,
    О свободе писать… Но свобода танцует на месте,
    И, порою, лишь там, где танцует на месте толпа.

    Уходящая вглубь, оживает под кожным покровом
    Вся венозная сеть, и сетчатка не чувствует свет.
    Все, что было во мне, все, что будет, останется…
    Словом,
    Напечатай меня
    Так, как будто меня уже нет.

    На железной дороге

    Чужую веру проповедую: у трех вокзалов на ветру
    Стою со шлюхами беседую, за жизнь гнилые терки тру.
    Повсюду слякоть безнадёжная, в лучах заката витражи;
    Тоска железная, дорожная; менты, носильщики, бомжи.

    И воробьи вокзальной мафией, с отвагой праведной в груди
    Ларьки штурмуют с порнографией, на VHS и DVD.
    Негоциант в кафе с бандосами лэптоп засовывает в кейс;
    Не подходите к ним с вопросами – поберегите честь и фэйс.

    И нагадав судьбу чудесную, попав и в тему и в струю,
    Цыганка крутится одесную. – Спляши, цыганка, жизнь мою!
    И долго длится пляс пугающий на фоне меркнущих небес;
    Три ярких глаза набегающих, платформа длинная, навес…

    Где проводниц духи игривые заволокли туманом зал,
    Таджики, люди молчаливые, метут вокзальный Тадж-Махал;
    Им по ночам не снятся гурии, как мне сказал один «хайям»:
    – Пошли вы на хрен все, в натуре, и - пошел бы на хрен я и сам.

    Над Ленинградским туча движется и над Казанским вразнобой
    По облакам на небе пишется моя история с тобой;
    Она такая затрапезная, хотя сияет с высоты;
    Тоска дорожная, железная; бомжи, носильщики, менты.

    Колыбельная для Оксаны

    На пределе звука, в ангельском строю
    Ты послушай, сука, песенку мою.

    К образам не липнем, славу не поём;
    Мы нальём и выпьем. И еще нальём.

    В Вере мы ослабли; Отче, укрепи!
    Спи, бля! Крибле-крабле...Слышишь?
    Всё, бля... спи.

    Ничего не будет: к стенке, на бочок...
    Пусть тебя разбудит – серенький волчок;

    Прежняя обида – яровая рожь;
    Пусть он будет, гнида, чудо как хорош!

    Самопроизвольно: когти –цок-цок-цок;
    Схватит он не больно детку за бочок.

    Был хороший почерк в школе у неё;
    Синенький платочек – не хуё-моё...

    ...Ничего не знаю; не о том пою.
    Баю-баю-баю, баюшки-баю.

    Говорила мама (как Полишинель):
    "Девочка Оксана вышла на панель.

    Сколько стоит пачка? Хватит ста рублей?"
    Мать моя – казачка, не поспоришь с ней!

    У афганской дури – подмосковный вкус.
    Снуре, базелюре, крибле-крабле – бумс!

    Ни свобод, ни тюрем мы не воспоём;
    Мы забьём – покурим. И опять забьём.

    Вот такая штука, будто на войне;
    На пределе звука не пытайся, не...

    ...Синенький платочек. Было. Не срослось...
    Восемнадцать "точек" – явный передоз.

    Много или мало, в ангельском строю,
    Как тебя не стало, всё пою, пою...

    А о чем не знаю; Отче, укрепи!
    Баю-баю-баю. Спи спокойно...
    Спи.

    ***

    Когда в сознании пологом
    Светильник разума угас, –
    Еврей, единожды став Богом,
    Записан в паспорте, как Спас.

    И во Владимирском соборе,
    До Рождества, среди зимы,
    За спины встав в церковном хоре,
    Пою и я Ему псалмы.

    ***

    Степь, бесконечная, как смерть. Живи в степи!
    Учись на суржике трындеть, страдай, копи:
    За каждый нажитый пятак – расплаты пуд.
    От Евпатории до Сак один маршрут.

    В кафе, в тарелке на столе – кальмар зачах.
    Ты одинок на сей земле на всех путях.
    Коньяк, раздавленный, как клоп, – неконгруэнт…
    Тоска – как непременный троп. И Крым – как бренд.

    И по дороге в Черноморск под шорох шин
    В наушниках играет «Doors»: то «Doors», то «Queen».
    И если есть на свете Крым, то он – иной,
    Где мне явился серафим и вырвал мой…

    Контркультурное

    Заблудился свет во мраке
    Занавешенных зеркал,
    Неразборчивые знаки
    Свет во мраке – начертал.

    Из раннего

    День как день, только ты не в ударе – заплутал, словно свет в зеркалах.
    Пополняется твой комментарий: [1] нах, [3] нах, [5] нах!
    Ни опомниться, ни оглянуться, не склонив к монитору лица,
    Если пишут тебе: ИБАНУЦЦО! – напиши им в ответ: ЗАЕБЦА!

    День десантника, порванный тельник, аксельбант, как рыбацкая сеть…
    Среди сотен стихов пиздодельных напиши хоть один – АХУЕТЬ!
    Не про то, как ты кровь проливал там, жопу рвал, не сдавался врагу;
    За салютом, за праздничным гвалтом, поделись, как – я ржунимагу! –
    Перемучился дизентерией, как курил по ущельям в кулак;
    И награды свои боевые заслужил – ничявосибетаг.

    Не тревожьте его, не замайте в зеркалах заплутавшую тень,
    На любимом падоночном сайте размещая одну поебень, –
    Не имеет значения, кстати иль некстати, ты чист пред людьми, –
    Ты такой же, как фсе здесь – втыкатель, и такой же, как все – хуйпойми;
    Из вселенских просторов гигантских, словно свет одинокой звезды,
    Среди сотен стихов графоманских напиши хоть один Б/П.

    Расскажи. Расскажи мне о многом: как ногой выбивается дно,
    И плодят [нрзбрч] ёбань, и снимают плохое кино;
    Как под гнет режиссерского груза за софитами стелется мгла…

    Если в порно снялась твоя Муза – занавесь поплотней зеркала.